?

Log in

No account? Create an account
Кот. Седой Кот
уж кто бы спорил
«Пока солдат жив, он воюет» (начало)  
22nd-Feb-2018 10:49 pm
Седой Кот
«Пока солдат жив, он воюет»

Диалог Сергея Шаргунова и Эдуарда Лимонова, которому исполнилось 75 лет



С Эдуардом странно связана вся моя жизнь.

Меня еще не было на свете, а он еще не уехал и пришел домой к моим родителям, на Фрунзенскую набережную.

Где-то в соседнем доме жила Леночка, вдохновительница первого его романа. Кудрявый юноша провожал к моему папе-священнику его духовную дочь Анастасию Ивановну Цветаеву. Лимонов легко вспомнил тот день, когда я ему сказал.

Он эмигрировал, а волею судеб к моему отцу приехала за пастырским советом брошенная лимоновская жена, безутешная Анна, и стала присылать из Харькова большущие письма.

Когда мне было десять-одиннадцать, некоторые трогательные и в сущности детские стихи Лимонова («Вот хожу я по берегу моря…», «А я всегда с собой…») мне нараспев читала Светлана Бачурина, жена известного барда, в свое время близко дружившая и с Эдуардом, и с его Еленой, и перепечатывавшая их стихи на машинке.

В тринадцать лет осенью 1993-го я сбежал из дома на баррикады и, блуждая среди толп и дыма костров, встретил Лимонова в бушлате и в камуфляжной кепке и в крупных очках, уже прошедшего несколько войн.

В 1994-м он создал партию, и у него появился штаб — бункер на Фрунзенской. Подвал под отделением милиции, где я впоследствии получил паспорт. Я не записался в партию к Лимонову, но газету его читал с первого номера и тогда же стал ходить на его еженедельные лекции в подземелье, которые для себя сразу оценил как литературные встречи с классиком. Помню, как побывал на первой его акции — Дне Нации, — прогуляв последние уроки, и недавно узнал себя на снимках: пацаненок со школьным портфелем за плечами.


В это же подростковое время я запоем прочитал его романы, рассказы, стихи, публицистику, и все это взрывало мозги и переворачивало сердце. Лимонов — революционер в словесности. Когда его читаешь, кажется, что тебя подключили к току, и оторваться уже нельзя. Стихия, которая захватывает.

Целое поколение вышло из его солдатской шинели. Да, он — отец целого поколения одиночек.

Он сохранил в себе в избытке и детское, и юношеское, и оттого его так любят молодые.

Когда он уехал на Алтай, среди двенадцати его приближенных учеников-«партизан» оказался мой двоюродный брат Олег Шаргунов, житель Екатеринбурга. В 2001-м на Алтае Эдуарда арестовали, обвинив в подготовке восстания русских жителей Северного Казахстана… Я часто приезжал к нему на суд в Саратов…

Дорожу нашим общением. На тридцатилетие он подарил мне свою книгу «Illuminations» c надписью: «Человеку, который нас никогда не предал».

Ему и 70, и 7, и 17.

Он может написать в своем ЖЖ «Мой ультематум», и, несмотря на грамматическую ошибку, этот текст будет политически значительнее любых партийных манифестов и художественнее большей части современной прозы.

Лимонов осмелился быть самим собой.

Смелость, недосягаемая для большинства даже хороших писателей.

Он бежал всего скучного и банального. Аристократ духа, он не терялся, попадая на любую почву, и почва его поддерживала (хотя оставался верен русской почве). Он легко и свободно чувствовал себя в любой обстановке — на рабочей окраине Харькова, в богемных кружках советской Москвы, в Нью-Йорке и Париже, в воюющей Сербии, в окопах Приднестровья, на баррикадах, в тюрьмах, на светских раутах — потому что никогда не был привязан к вещам.

Кстати, неприязненное отношение к Лимонову — безошибочный индикатор мещанства и мертвости. И в политике, и в литературе.

У него природный талант: точность и свежесть пойманных слов, образов, ритма. Он пишет быстро и набело, и выдает прозу без воды, чистый спирт.

Как большой писатель он трагичен и задает главные вопросы. В откровенности того, что он пишет, есть таинственное мужество сакральных текстов. «Купила новую книгу Лимонова, и потом долго не могла ничего читать. Все казалось ненастоящим. Так всегда после него», — призналась мне обычная тетка-бухгалтерша, и я подумал: «Как метко!».

Лимоновский острый интерес к себе — на самом деле интерес к мирозданию. Мнимый его нарциссизм — отчаянное утверждение всего рода людского и самой жизни наперекор абсурду распада. В его демонстративном самовозвеличивании всегда есть что-то от самоуничижения. Лимонов победно, ярче всего повествует о предательствах женщин и товарищей, об обидах, переживаниях, о проигрышах и провалах.

Как-то, помню, он стоял возле здания, где судили его молодых друзей, было ветрено, серо, подскочила журналистка с камерой:

— Представьтесь, пожалуйста…

— Я никто и звать меня никак… — с насмешливой горечью прошелестел он на ветру.

— Эдуард, что вас радует в жизни?

— Жить. Обнаружить утром, что ты жив — это уже очень хорошо в моем возрасте, конечно.

— В чем вы видите свою миссию?

— Пока солдат жив, он воюет. Вот у меня такое кредо. Миссия… Видимо, я что-то умею, и мне хочется в наиболее полном виде свои эти умения и понимания донести до людей, до нации, до человечества.

— Это ощущение своего предназначения у вас когда возникло?

— Когда я лежал, извините за выражение, в сумасшедшем доме, в знаменитой Сабурке, в харьковском психоневрологическом институте — и Хлебников там лежал, и Врубель, и Гаршин там лежал, и кого там только не было, коммунист-боевик Артем там скрывался — почему-то я считал, что в этом ряду, хотя ничего к этому времени не создал, 18 лет мне было. Но я почему-то был абсолютно уверен, что мне самое место с этими людьми.

Какое-то количество лет тому назад вдруг обнаружил с юмором в интернете сообщение, что харьковский психоневрологический институт создал свой музей, где есть и я среди всех этих людей. Я подумал, что не так плохо прожил, пока дело идет хорошо.

— А в детские годы было ощущение отличия от других? В «Книге воды» совсем маленький Савенко стоит на пляже среди множества тел и думает, что вот он-то другой. И в харьковской вашей трилогии подрастающий герой противоположен окружающим.

— Это скорее на уровне ощущений. Багаж того, чем можно гордиться, медленно прибавлялся и довольно поздно возник… Ну как поздно… Стихи я стал писать в пятнадцать лет, но первые оригинальные, кажется, в 66-м году, то есть мне было двадцать три года уже. Ну, так постепенно что-то появлялось, а потом много книг целым потоком, в тюрьме я написал семь книг. Было время, было нужное состояние психическое и психологическое. Я, шутя, говорил, что у меня выдались лефортовские пятнадцать месяцев. В саратовской тюрьме я написал только одну книгу, потому что очень уж хлопотно, был суд и каждый день возили на суд, а в Лефортово я сидел и ждал, пока мне уголовное дело сплетут, поэтому время было.

— Вы бунтарь? Можно сказать, что вы поклоняетесь конфликту?

— Нет, я специально ничего не устраивал. Это все глупости, когда говорят о людях, что они специально выбирают себе жизненный путь. Это жизненный путь выбирает тебя.

Видимо, определенное упрямство, наглая уверенность в себе и дает силы противостоять каким-то давлениям мира на тебя. Первое давление — это, конечно, родители, среда. Я очень конфликтовал со своей матерью, я сейчас очень люблю своих родителей, когда они умерли, у меня даже какой-то пиетет к этому. Это биология чисто такая, все же это мои родители, они меня создали, небольшие боги такие. Но объективно говоря, я очень конфликтовал с матерью, и она мне помогла этим, она меня постоянно дразнила и вызывала на противостояние, она мне говорила: «Вот твои приятели они все врут, что им нравятся твои стихи, на самом деле, они тебя разыгрывают и врут». Ну, я хотел доказать, что это не так.

— Вы сказали: «наглая уверенность», но есть ощущение и вашей деликатности, и того, что робость в вас была.

— Я говорю о наглости в отстаивании себя, а не о той наглости, когда в трамвае плюхаются, занимают себе лучшее место. Я как раз считал, что это недостойно бороться за лучшее место в трамвае, поэтому к этому я относился абсолютно скептически, с такой кривой улыбкой.

— Есть ощущение некой вашей врожденной интеллигентности.

— Ну есть, да. Я раскопал, и написал книгу, название взяв у Мандельштама: «Чужого графа сын побочный». Когда уже умерла моя мать (отец умер чуть раньше), я вдруг занялся изучением отцовской линии родственников и обнаружил, что дед мой был незаконнорожденным и что фамилия, которая у меня по паспорту, это фамилия моего крестного отца. Так было в обычае незаконнорожденных брать фамилию либо крестного отца, либо девицы, если она родила и отец был ее не против. Я стал копать и обнаружил, что у меня там совершенно жуткие, не нужные мне, я считаю, родственники…

— Аристократия, буржуа?

— Да, там оказались среди прочих фрейлина императрицы, несколько губернаторов, даже много-много губернаторов, потом их дети. Практически братья моего отца стали выдающимися белогвардейцами. И все это нафиг не нужно! Одна из бабушек по отцу, возьмем это в кавычки, но одна из бабушек вернулась из Сербии и погибла в белогвардейском отряде от красноармейской пули в живот. Я всегда был человеком красным и мне все это ни к чему. Но я и остался человеком красным, ничего не изменилось. А дед мой, Иван Иваныч, который мне казался таким простым, чуть ли не счетоводом, он все время работал в Заготзерне. А сейчас мы обнаружили, что у него почетная грамота: «Спасибо, дорогой Иван Иванович, что вы у нас в самые трудные годы с 18-го по 23-й работали». Мой приятель Данила докопался: это же была продразверстка, они ездили с винтовками, стреляли, оборонялись. И я стал пытаться понять моего деда. Конечно, у него была определенная злость, он служил в 53-м донском казачьем полку, его начальником, командиром этого полка, был его брат, старше его. И когда я обнаружил семейные фотографии, то везде был вырезан из среды военных только мой дед. Наконец до меня дошло: это тот брат, который потом стал генералом белогвардейцев в Мурманском крае, и чуть ли не ответственным за то, что белогвардейцы призвали англичан в Архангельск. Одновременно есть мой дядя, погибший в немецком плену за два дня до того, как я родился. Не совсем типичная, но такая русская история. И я не делаю никаких выводов из этого, упаси Господи, я просто показываю.

Не осуждаю предков, не взвешиваю, а просто показываю, какая у нас странная страна. Мне всегда мой отец казался слишком выдающимся из этого ряда офицеров послевоенных, они были более грубоватые, а мой даже ногти полировал. Я всегда удивлялся — на фоне нашего рабочего поселка мне казалось, что он какой-то очень странный мужик, мой отец. Вот, все выяснилось.

— А какая ваша настоящая фамилия, если не Савенко?

— Звегинцов. Они были губернаторами Волынской губернии, Лифляндской губернии, Курской и прочее, прочее, целая семья такая.

— Вы — Эдуард Лимонов и, как считается, художник Вагрич Бахчанян предложил в свое время этот псевдоним.

— Этого уже никто не помнит, Сергей, если честно говорить, я и сам не помню, кто это предложил, возможно, он, возможно, я. Он там присутствовал. Я не умаляю его роли в этой истории. Если это был он, пускай будет он. Но, ей-богу, уже некому и вспомнить, и Вагрич уже умер, и многие умерли, поэтому черт его знает.

— Как себя чувствуете Лимоновым? Если открутить назад, подумали бы над каким-то другим псевдонимом?

— Как ты назвался, тем ты и являешься, собственно говоря, кем еще? Да какая разница? Важно кем ты являешься, а не как тебя зовут. Я когда работал в Нью-Йорке на разных работах, меня все эти американские работодатели норовили назвать Александром, я не возражал, какая разница, Александр так Александр, пожалуйста.

— Две ваши фразы: «В жизни всегда нужны необычные выборы» и «Самые отчаянные не доползают». Вам часто приходится притворяться?

— Чем дальше живешь, тем меньше приходится притворяться. Частично мир уже как-то привык к тебе, и такого давления нет, какое было изначально. И выдавать себя за другого уже нет смысла никакого, и я уже практически не притворяюсь. Я иногда просто дурака валяю, это да. Люблю повалять дурака иногда.

— Еще до моего рождения и вашего отлета вы проводили к моим родителям Анастасию Цветаеву. Помните тот день?

— Помню и день, и старушку, она была в солдатской шинели и с полевой сумкой, по-моему подражая тем Марине, хотя был кажется сентябрь что ли. Мы всю дорогу ругались, у нас решительно ни на что не совпадали взгляды. Я еще думал: «во какая вредная старушка», а она наверное думала: «какой вредный молодой человек».

— И, по воспоминанию родителей, продолжила выяснять с вами отношения, когда вы уже удалились. Ваша жена…

— Какая из них — ха-ха — возникает вопрос. Три уже не живы!

— Анна. Помню из детства, как приходят ее письма моему папе-священнику.

— Да, она писала многим письма, да, да. Она была талантливой художницей. Она потом повесилась, ей надоело жить. Повесилась через годы, я уже не жил с ней черт знает сколько. А то подумают, что загнал ее в гроб. Это случилось в 1990 году, я в это время жил заграницей, она жила на окраине Харькова, на улице Маршала Рыбалко. Вот так случилось.

— Правду ли говорит другая ваша жена Елена, что первый раз вы с ней познакомились, когда попали под колеса машины ее мужа?

Это уже ее оформление прошлого. Такого не было. Однажды, я помню я очень хотел с ней увидеться и приехал ночью к ним на дачу. И там прятался, да, вблизи машины. Это все милые глупости влюбленного молодого поэта были.

— Весь ваш роман «Это я — Эдичка» исполнен страсти и веры в возможность и необходимость быть с ней. И вот она жива сейчас. Вы давно с ней виделись?

— Она живет в Италии. Я с ней вообще не общаюсь, и стараюсь не видеться. Нельзя возвращаться. Очень депрессивное удовольствие видеть бывших женщин — это раз, и еще бывшие города ужасны, я стараюсь никуда не ездить. Например, я не еду в Париж.

— Харьков не манит?

— В Харьков я бы, конечно, въехал с удовольствием, во главе какой-нибудь бронетанковой колонны или даже не во главе, а где-нибудь скромно, в газике, в конце. Возможно, это и произойдет, я надеюсь.

— А какую из жен и подруг вы любили всего сильнее? Или ответ: всех по-разному?

— Так и хочется сказать: «Я никого не любил».

На самом деле это всё ОДНА, вечная женщина, по-старому говорят: «ипостаси».

— Вы бы ничего не поменяли в жизни, если бы была такая возможность?

— Такой возможности нет, поэтому как бы сказал судья адвокату: «Вопрос снимается», в том смысле, что это невозможно. У меня тот же подход и к книгам, я никогда их не исправляю, хотя я теперь вижу, что можно было лучше, можно было как-то по-иному. Даже при переизданиях я этого не делаю. Надо так, как в тот момент казалось, как в тот момент получилось, так вот и пусть будет.

— Вам было немало лет, когда родился ваш сын Богдан…

— Ой, ужасно много. Он родился в 2006. 7 ноября ему будет одиннадцать лет, а мне в это время было шестьдесят три года. Александра родилась, когда мне было уже шестьдесят пять лет. Я не вижу в этом ничего потрясающего.

— До этого хотели стать отцом?

— У меня не было какого-то супержелания. Женщины, с которыми я жил, не высказывали желания иметь детей.

— Отцовство для вас важно?

— Я очень к детям по-иному отношусь, чем все известные вокруг мне люди. Я нацболам до сих пор говорю: «Все равно ваши дети будут хуже вас». (Смеется). Надежда на то, что дети станут черт знает кем — это очень глупая человеческая надежда, потому что каждый сам по себе и черт знает, что из них получится, может, наркоманы жалкие, а может быть великие люди.

— Я помню ваши строки:

Что? Дети станут наркоманы?

Да черт их, Господи, возьми!


— Нет, я не писал такого, это вы перепутали меня с каким-то декадентом.

— Смотрю я вниз, где тараканы

и гопники, и хулиганы,

автобуса мудрят с дверьми…


— А, да, это было. У меня есть один многодетный охранник и приятель, у него пятеро детей. Он довольно свободномыслящий человек, когда-то учился в духовной академии, такой продвинутый… И он мне говорит, что дети — это сумасшедшие, это такие не доросшие до человека экземпляры, которые бегают вокруг, совершают непонятные движения, останавливаются на полпути, как кататоники, застывают, потом бегут в противоположную сторону, что-нибудь хватают, тотчас же забывают, что-то скажут, немедленно говорят что-то иное. Все признаки сумасшедшего поведения.

— Гордитесь детьми?

— Нет, я отношусь к своим детям снисходительно. Я считаю, что они такими должны быть. Когда они были маленькими, я в них вглядывался, потому что в них были частицы того мира, откуда они пришли. Древние писали, что у выхода в этот мир стоят Керубы, которые стирают память о том мире. Но они все равно были крайне интересны, к человеческому еще не привыкли. Постепенно их дрессирует жизнь, мама там, бабушка, все это…

— Участвуете в воспитании?

— Я с детьми достаточно бесцеремонен и вполне возможно, что им это нравится. Ко мне ребенок приходит, а я ему кричу: «Что у тебя за прическа? Ты похож на еврейского парикмахера». Он не понимает. Хорошо, я говорю: «Ты похож на еврейского музыканта». Дочка сидит и чего-то улыбается, я ей говорю: «Ты хочешь замуж!». Пришла с ними моя бывшая жена и говорит: «Ну что ты так?», я говорю: «Она хочет замуж! Я вижу уже, она готовится замуж». Вот так я бесцеремонно.

— Игрушек много?

— Игрушек у них вагон. Дети актрисы и писателя, потом это все отправляется к бабушке и оттуда уже к детям, у которых папы и мамы не актрисы и писатели, и у которых игрушек нет. А к моим каждый приходит и что-то оставляет: игру или стотысячного мишку… Это плохо. В мое время у детей были любимые игрушки, я теперь считаю, что в том времени было много подлинного, интересного, живого, игрушка была, и ты ее, глупую, прижимал к груди, потому что она была твоя. А сейчас у них столько игрушек, мешками!

Сыну нравится играть в слова, ему это интересно, у него довольно обширный словарный запас, я его поправляю, напоминаю какие-то вещи. Я вижу, что у него есть к этому интерес, он читает очень много, да. Сашка поет, она у меня поет.


This page was loaded Apr 24th 2018, 3:57 pm GMT.